Неточные совпадения
Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у
учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и
работала в другом месте.
Но тогда же я услышал от иных помещиков и особенно от городских
учителей моих, на мои расспросы, что это все притворство, чтобы не
работать, и что это всегда можно искоренить надлежащею строгостью, причем приводились для подтверждения разные анекдоты.
Говоря это, он достал с воза теплые вязаные перчатки и подал их мне. Я взял перчатки и продолжал
работать. 2 км мы шли вместе, я чертил, а крестьянин рассказывал мне про свое житье и ругательски ругал всех и каждого. Изругал он своих односельчан, изругал жену, соседа, досталось
учителю и священнику. Надоела мне эта ругань. Лошаденка его шла медленно, и я видел, что при таком движении к вечеру мне не удастся дойти до Имана. Я снял перчатки, отдал их возчику, поблагодарил его и, пожелав успеха, прибавил шагу.
Она была новоторжская мещанка и добровольно закрепостилась. Живописец Павел (мой первый
учитель грамоте), скитаясь по оброку, между прочим,
работал в Торжке, где и заприметил Маврушку. Они полюбили друг друга, и матушка, почти никогда не допускавшая браков между дворовыми, на этот раз охотно дала разрешение, потому что Павел приводил в дом лишнюю рабу.
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей, то голова
работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух с половиной часов — гимназия, потом частные
учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
— Но чем, скажите, вывод Крафта мог бы ослабить стремление к общечеловеческому делу? — кричал
учитель (он один только кричал, все остальные говорили тихо). — Пусть Россия осуждена на второстепенность; но можно
работать и не для одной России. И, кроме того, как же Крафт может быть патриотом, если он уже перестал в Россию верить?
Ученица усомнилась в искренности своего
учителя — пытливый мозг, освобожденный от гнета авторитета, стал
работать самостоятельнее.
А так как мы никогда не будем трудиться, то и мнение иметь за нас будут те, кто вместо нас до сих пор
работал, то есть всё та же Европа, все те же немцы — двухсотлетние
учителя наши.
Она рассказала, что ее отец, известный на Дону педагог, теперь уже живущий на пенсии, еще будучи студентом и
учителем в станице, много
работал по собиранию материала о Стеньке Разине, и если я позволю ей переписать это стихотворение для ее отца, то доставлю ему нескончаемое удовольствие.
Заваленный делами, постоянно озабоченный приращением своего состояния, желчный, резкий, нетерпеливый, он не скупясь давал деньги на
учителей, гувернеров, на одежду и прочие нужды детей; но терпеть не мог, как он выражался, нянчиться с писклятами, — да и некогда ему было нянчиться с ними: он
работал, возился с делами, спал мало, изредка играл в карты, опять
работал; он сам себя сравнивал с лошадью, запряженной в молотильную машину.
Учитель еще не спал и
работал, обложенный какими-то книгами да математическими вычислениями. В первую минуту он даже испуганно отшатнулся от своего нежданного гостя, до того было болезненно-бледно и расстроено лицо Лубянского.
Вы были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда были очень умны, но… женщины
учителей не любят, и… кто развивает женщину, тот
работает на других, тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
Цель эту знает один Термосесов; один он
работает не из пустяков и заставляет служить себе и
учителя и акцизницу, но весело им всем поровну.
— А мне хочется, чтоб все у нас хорошохонько было. Чтоб из него, из Володьки-то, со временем настоящий человек вышел. И Богу слуга, и царю — подданный. Коли ежели Бог его крестьянством благословит, так чтобы землю
работать умел… Косить там, пахать, дрова рубить — всего чтобы понемножку. А ежели ему в другое звание судьба будет, так чтобы ремесло знал, науку… Оттуда, слышь, и в
учителя некоторые попадают!
А между тем мы видим, что Петр четыре месяца с лишком
работал как плотник, вовсе, по-видимому, не думая спрашивать своих
учителей о главных началах кораблестроения.
Я постоянно ходил только к некоторым
учителям; классы же арифметики, рисованья и каллиграфии посещались мною редко; в эти часы я
работал дома под руководством моего разумного наставника.
Грубый тон
учителя очень задел меня. Книгу я, конечно, купил,
заработав часть денег на пристанях, а часть заняв у Андрея Деренкова. Это была первая серьезная книга, купленная мною, она до сей поры сохранилась у меня.
И вот случилось, что кое-кто понял, что говорил
учитель, и стали эти понявшие так делать: перестали драться, отнимать друг у дружки и стали
работать.
Он ценил это, и когда поправленный
учитель готовился оставить ночлежку,
заработав деньжонок и имея намерение снять себе в городе угол, — Аристид Кувалда так грустно провожал его, так много изрекал меланхолических тирад, что оба они непременно напивались и пропивались.
«Вот она, моя будущая нива, на которой я, как скромный пахарь, буду
работать», — подумал Василий Петрович, во-первых, потому, что он был назначен
учителем в местную гимназию, а во-вторых, потому, что любил фигуральную форму мысли, даже когда не высказывал ее вслух.